июнь
июль
август
01
ср
02
чт
03
пт
04
сб
05
вс
06
пн
07
вт
08
ср
09
чт
10
пт
12
вс
13
пн
14
вт
15
ср
18
сб
20
пн
21
вт
22
ср
23
чт
24
пт
25
сб
26
вс
27
пн
28
вт
29
ср
30
чт
01
пт
02
сб
03
вс
04
пн
05
вт
06
ср
07
чт
08
пт
09
сб
10
вс
11
пн
12
вт
13
ср
14
чт
15
пт
16
сб
17
вс
18
пн
19
вт
20
ср
21
чт
22
пт
23
сб
24
вс
25
пн
26
вт
27
ср
28
чт
29
пт
30
сб
31
вс
01
пн
02
вт
03
ср
04
чт
05
пт
06
сб
07
вс
08
пн
09
вт
10
ср
11
чт
12
пт
13
сб
14
вс
15
пн
16
вт
17
ср
18
чт
19
пт
20
сб
21
вс
22
пн
23
вт
24
ср
25
чт
26
пт
27
сб
28
вс
29
пн
30
вт
31
ср

ПОЗДРАВЛЯЕМ С ЮБИЛЕЕМ!

03 февраля 2020

3 февраля, ЮБИЛЕЙ празднует солист-вокалист Иркутского музыкального театра Евгений Алешин! Желаем Евгению здоровья, прекрасных образов на сцене и новых творческих достижений! Всего наилучшего, самого чудесного и самого счастливого!

 

Евгений Алешин: «Каждый спектакль должен быть лучшим!»

 

50 лет –  «золотое время» для актера: надежды уже оправданы, есть признание и опыт, но впереди еще очень много интересных ролей. В преддверии своего  пятидесятилетнего юбилея Евгений Алешин, солист – вокалист Иркутского музыкального театра, любимец публики и один из самых органичных актеров в амплуа героя, рассказал о себе и  поделился с тайнами своей непростой профессии. Какой он – герой без грима?

 

– Евгений, как Вы оцениваете этот период своей творческой жизни?

–   Это прекрасное время, и мне повезло, что в моей профессиональной жизни есть такая «золотая пора». Увы, не у всех она бывает.  Я пришёл  в театр в 35 лет, и  старшие коллеги, многие из которых тоже начинали в достаточно зрелом возрасте, рассказывали, что они сначала все время были «подающими надежды», а потом как-то резко перешли в «возрастные актеры». Возможно, это  особенность именно провинциального театра, где смена поколений артистов не всегда происходит гармонично.

– Это отражается на работе?

– Конечно! Начинающему актеру важно видеть работу мастеров в своем амплуа, потому что объяснить на словах, как нужно «прожить» на сцене тот или иной кусочек, невозможно. Режиссеры наполняют образы, чтобы они не были плоскими и прямолинейными, и когда актер совсем молод, когда у него еще нет ни профессионального багажа, ни жизненного опыта, – разве объяснишь ему природу той или иной эмоции…. Нужно, чтобы было у кого «подсмотреть», у кого учиться на практике. Так было и со мной: когда я пришел в театр, актеры старшего поколения в партиях героев уже почти не работали, и очень многое пришлось постигать самому. Но мне помог жизненный опыт, уже накопленный к тому времени. Всё-таки 35 лет – возраст приличный.

– Кстати, а почему только в 35?

– Я вообще «поздний» (улыбается). Поздно (по советским меркам) родился, поздно пришел в музыку. Я даже в училище на вокальное отделение поступил только в 22 года; в этом возрасте многие уже консерваторию заканчивают. Я учился в математической школе и в сторону музыки сначала даже не смотрел. Пытался поступить в Московский Институт управления, отслужил в армии. Потом я два года играл в группе: на клавишных, на саксофоне, на бас-гитаре, пел. Мне многое было интересно. Но я не жалею, что не шёл всю жизнь по одной дороге: благодаря этому я многое могу. У каждого свой путь и свой темп. Вот только время для победы в конкурсах – до 35-и лет – осталось где-то позади, но и это не потеря.

– Почему?

– Конкурсы – это не моё. В этом я похож на отца. Он настоящий музыкант, но с экзаменами, с  конкурсами, с проверочным тестированием у него всегда были сложности; и у меня тоже. Видимо, не случайно судьба меня от этого отвела. Когда меня именно оценивают, я чувствую зажим. Похоже, на театральной сцене действительно существует 4-я стена, она помогает с этим справиться, и все комплексы и зажимы слетают.

– Комплексы в профессии актера? Разве это не парадокс?

–  Нет, как ни странно. Говорят, многие актеры выходят на сцену, чтобы прожить какие-то альтернативные жизни, дать выход нереализованным  сторонам своей натуры. Трусоватый человек может играть храбреца, а  герой-любовник в жизни может быть очень застенчивым парнем. Там, в жизни, у него не получается, а здесь ему как будто разрешают прожить всё, что недоступно. Здесь многое прячется. Человек вообще соткан из комплексов, но кто-то умеет их сбрасывать и скрывать, а кто-то не может. Многие актеры именно так и реализуются – играя на  сцене то, чего не могут в реальности. Достаточно Вицина вспомнить – далеко не «комического» по жизни, и многих других артистов, чей сценический образ совершенно не соответствует реальному характеру.

– В Вашей актерской природе очень сильны и музыкальная, и драматическая составляющие. Какая из них первична именно для Вас?

– В нашем театре, если ты чего-то  не «допоёшь» – тебе простят. Но если не «доиграешь» – нет. Мне повезло в том смысле, что голос, пусть не самый выдающийся, у меня есть, но это только один из инструментов, и я никогда не воспринимал его как главный, не жалел его и не «холил».

–  И Вы не боитесь, что голос с годами ослабнет?

– Не думаю, что в глубокой старости я кому-то буду интересен даже с хорошим  голосом. И не уверен, что это будет нужно мне. А работать наполовину, с оглядкой, чтобы беречь голос – я не могу. Если мой персонаж должен что-то проорать, прохрипеть – я это сделаю, и не буду в это время бояться, что через 20 лет я звука не издам. Ну, значит, не издам. Или не надо вообще эту роль работать.

– То есть, сценический прагматизм и экономия ресурсов – не для Вас?

– Я не понимаю, как можно экономить ресурсы. Я чувствую, что мой Резанов (главный герой рок-оперы ««Юноны» и «Авось»» — ред.) должен быть именно таким – яростным. У кого-то он может быть  и другим, у каждого свое восприятие. Пусть, но главное, что работать роль с оглядкой на будущее – это не для меня, потому что… Есть фраза Николая Караченцова, с которой я полностью согласен: «Я выхожу на каждый спектакль и работаю так, чтобы зритель, который пришел сегодня, сказал, что это был мой лучший спектакль». Каждый спектакль должен быть таким – лучшим. Как в последний раз.

Но я не приветствую, когда актер теряет чувство реальности, «входит в роль и забывает из нее выйти». Так тоже нельзя, потому что сцена есть сцена. Зрители должны видеть, что ты готов и умереть, и убить, но при этом все должны оставаться живыми (улыбается). Это уже о профессионализме. Актер – многолик, и недаром символ театра – маски.

– Все Ваши роли удивительно яркие. Барон Кревильяк в недавней  «Принцессе цирка» особенно удивил. Сейчас это единственная откровенно комедийная роль у вас?

– Сейчас – да, а раньше были. Хороший актер может работать в разных амплуа, и важно, чтобы режиссер мог увидеть это в актере.

–   В Вас это видят?

– По-разному бывает. Один мой старший коллега  как-то сказал: «Когда режиссер ставит спектакль, для него мы все – дураки. А он – умный. И он учит нас, как жить, как играть».  Это правильно, но я добавлю: тогда очень важно, чтобы режиссер был действительно умным. Во всем, что касается этого спектакля, он должен быть докой. А если режиссеру не хватает чего-то  – эрудиции,  мудрости, трудолюбия… тогда настоящий спектакль не получится; он будет составленным из разрозненных кусков и персонажей. Если режиссер, мягко говоря, недалек – чему он научит актера? Просто покажет, где входить-выходить? Но об этом мы и сами можем договориться, и, пожалуй, будет логичнее. Режиссер  должен быть философски обогащенным. И мы, актеры, очень зависим от того, кто приходит.

На мой взгляд, есть два типа хороших  режиссеров. Первый  всё знает, всё выстраивает сам, но объясняет логику, и ты понимаешь, что, как, и почему. Он тебя лепит, месит, выкручивает, но он видит, что из тебя может получиться. Второй тип  рисует картинку в целом, а ты существуешь внутри, и он тебя только корректирует, и объясняет почему. То есть он тебе дает достаточно свободы, только руководит слегка. Вот это идеально. Пожалуй, я еще  не встречался с режиссером, с которым был бы согласен на 100%.   Со временем мы почти всегда  находим в спектакле много такого, что можно было бы изменить. И это нормально. Спектакль – живой организм, и, по-хорошему, в нем всегда можно что-то подправить. Этим  он и отличается от кино, и режиссеры, как правило,  это понимают. Наталья Печерская о спектакле ««Юнона» и «Авось»» так и говорит: «ребята, я понимаю, что вы в этом живете, и что это уже совсем другой спектакль. Не надо переживать. Спектакль ставился в 96-м году, прошло почти тридцать лет». За эти года многое изменилось, и я меняюсь, а со мной меняется мой Резанов. Он становится старше, куда деваться… где-то слабее, где-то мудрее, это же естественно. И если не менять концепцию – будет плохо. И небольшие корректировки – это нормально, ведь глобально мы ничего не меняем. К примеру, в сцене, где поет Богоматерь, мой Резанов идет к ней. Этого нет у других исполнителей, но когда Наталья Владимировна это увидела, она одобрила и даже предложила высветить это лучом. Это не значит, что я что-то такое вдруг увидел и захотел – это произошло внутри меня. Почему нет, если это не противоречит концепции спектакля?

 – В каких ролях вам особенно хорошо живется?  

– Из последних – это как раз Барон Кревильяк в «Принцессе цирка». Я понимаю, что, почему и зачем я в этой роли делаю, почему я такой и говорю таким голосом. То, что меня поставили на роль Кревильяка, меня сначала удивило. А потом стал думать, искать. Поет этот персонаж мало и для меня низковато, значит, надо смещать акценты. Когда художник нарисовала костюм, всё сложилось; стал оправданным и  этот высокий голос, и манерность, и светскость, и тросточка, и очки, чтобы подчеркнуть аристократизм.

– А из предыдущих ролей – какие Вам наиболее близки?

– Видимо, в силу непростого характера (улыбается), мне близки роли, в которых персонаж что-то преодолевает. Сирано, Резанов, Гарин,  Иисус, – они ведь все время с кем-то борются. Даже с самим собой, как Гарин, например. Но роли, к сожалению, или к счастью, тоже накладывают на нас свой отпечаток, и я во многом соответствую Резанову, его отношению к жизни: «Я удивляюсь, Господи, тебе, поистине, кто может, тот не хочет, тебе милы, кто добродетель корчит, а я не умещаюсь  в их толпе…»…Наверное, это не всегда правильно. Надо быть чуть-чуть гибче, чуть-чуть мягче, чуть-чуть мудрее. Да, что-то такое есть в моем характере, и я это осознаю, и постоянно с этим борюсь, но пока безуспешно …

– Может, это и к лучшему?

– Может быть…. Как говорил один герой – «я не могу не сказать подлецу, что он подлец», но, наверное, иногда можно было бы и смолчать. Но какой смысл ворчать, ничего не меняя?

– Вы поэтому решили освоить профессию продюсера?

– Отчасти. Если хочешь  что-то исправить, что-то поменять – нужно знать, как. Просто махать топором – неправильно.

 

 

 

 

Поделиться: